ЖИТЕЛИ ЗЕМЛИ

Что показывает нам трагический художник? – задавался вопросом Ницше. – Разве не показывает он именно состояние бесстрашия перед ужасным и загадочным». Выставка Альберта Соломоновича Розина – Соломона Россина – в NAMEGALLERY совершенно  музейна: это портреты и пейзажи. И, однако, художник демонстрирует именно бесстрашие перед ужасным и загадочным, потому что все многообразие его живописных композиций посвящено исследованию год за годом российского простора и российской души. Земля и люди в его картинах предстают как носители истории, и бытовой, и провиденциальной – священной или заповеданной, от которой бытовая может отклоняться, идти вразрез с заповедью. Можно сказать, что всегда неравная самой себе  история собственно и есть главная героиня искусства Россина, гротескно раскрывающаяся посредством творчества другой героини художника – живописи.

Россин уже в юности понимал себя наследником русской культуры 19 века, и литературы в большей степени, чем живописи, потому что именно в литературе рождаются и русский народ, и Россия как страна с провинциями и столицами, разными сословиями и бунтарями против всех сословий. В СССР второй половины ХХ века пик самопонимания общества приходится на «брежневский застой». Тогда люди, душевно не подчинившиеся государственной системе, сами для себя или в небольших полуподпольных сообществах через литературу, живопись, философию осуществили возврат к осмыслению российской истории и государственности в мировом масштабе и запустили процесс самодвижения творческой мысли далеко вперед. Россин стал одной из ключевых фигур этого интеллектуального переворота и предложил в картинах и свое понимание происходящего, и портреты его участников. Он был готов рисковать, отстаивая свой взгляд на жизнь. Когда во время приема выставки неофициальных художников чин КГБ взялся орать на собравшихся, Россин сходу осадил его, тихо сказав: «Вы думаете, что искусство создается в ящиках вашего стола?» 

В духе литературной традиции 19 века, акцентированной живописным модернизмом, Россин становится критиком действительности. Суть его критики не в разоблачении ложных мнений, а в показе слабости человека и непрочности его мира. Впрочем, именно ничтожность человеческой природы, отдельные экземпляры которой вдруг решаются на подвиг или совершают свой подвиг незаметно, как живут, приоткрывает постоянно действующее событие – сияние истины. Персонажи Россина, могут являться воплощением истины, как его друг и вдохновительница Ленина Никитина, никогда не уклонявшаяся от жребия правдивой художницы, рисующей с чувством милосердия именно тот сумасшедший дом, где ей довелось жить. Они могут стремиться к истине, как участники философского кружка Татьяны Горичевой и Виктора Кривулина, и отдать за это лучшие годы жизни, хоть и часто, по мнению Россина, впустую, но художник пишет как самоценное не их жизненные результаты, а дугу сотворчества, преобразившую советский анабиоз в духовную жизнь. Наконец, они могут существовать, как подавляющее большинство, не задумываясь, но тогда сама истина проступает на человеческом материале, как в его твердости, так и в его никчемности.

Каждый человек Россина погружен в живописный фон как в духовный пейзаж. В окружающей среде Россин любит усиливать горизонтали: линии электропередач, заборы, рельсы, трубы парового отопления, контуры крыш, полосы кирпичной кладки и бревна покосившихся изб, да хоть и доски скамеек. И человек в этой горизонтальной сетке мира все время переходит из одного состояния в другое, соответственно меняя и сам пейзаж, и его восприятие. Он может показаться текущей через щели кляксой краски, попавшим в сеть случайным комком чего-то, от земли до мертвой птицы, узелком на драной ткани жизни, а может и стать нотой, дающей своему времени голос и смысл.

Голос живописи Россина, если можно так сказать, отличается парадоксальностью тембра. Россин – пророчески настроенный художник-нонконформист, но он же и один из самых веселых мастеров подзапретной «второй культуры». Гротескный юмор русской классической литературы каждому новому поколению открывается как вечно актуальный способ описания российской действительности. Однако именно художники ленинградского экспрессионизма, от арефьевцев до «Новых художников», на которых Россин оказал определенное влияние, придают гротескной картине о нашей жизни измерение парадокса. Если в 19 веке погруженная в гротеск история уездных чиновников предполагала, что есть и другое – идеальное – измерение Руси, то зритель Россина знает, что никакой другой жизни, кроме этой, бездарной и изуродованной, нет. И художник – именно тот человек, который смело преобразит такую жизнь, сохранив ее облик, но найдя в нем «Майн кайф» (так называлась утраченная автобиография Россина). Он открывает грань бесконечного величия в эпизодах и людях повседневности, сообщая сплаву величественного и гротескного силу представлять всё: от выпаса коров до панорамных видов Бородинской битвы. Художник, создающий универсальный мир, конечно же, сверхчеловек и ему свойственна романтическая веселость, ледяной смех бессмертных. Но сверхчеловеком он становится не потому, что смотрит с высокой скалы, а наоборот потому, что представляет жизнь жука, как и жизнь гения, и осознает себя через смерть и утрату мира каждого. И этот навык всегда рисуя, в танце карандаша фиксировать гротескное творчество форм жизни, удивляясь и не уклоняясь от разнообразия впечатлений, сообщает искусству Россина особенную веселую смелость непреходящего. 

 

Катя Андреева